Ах вернисаж, ах вернисаж, какой портрет, какой пейзаж... Задумывались ли вы когда-нибудь, уважаемые читатели, посещая выставки, почему та или иная картина занимает определённое место в выставочном зале, почему она подсвечена именно так, а не иначе; замечали ли вы, что по экспозиции вас словно ведёт чья-то невидимая рука в определённо заданном порядке, направляя ваш взгляд на самые значимые уголки и объекты? «ВНовгороде.ру» выяснило, кто отвечает в Новгородском музее-заповеднике не только за приобретение тех или иных картин, но и за то, как их показать зрителю.

Человек, который знает о современном искусстве всё и даже больше – Татьяна Володина – по её собственному признанию, пришла в профессию не сразу. Татьяна Владимировна работает в музее с 1978 года, сюда она попала после окончания университета по специальности «История искусства».

- До этого я чуть было не стала геологом, занималась вечной мерзлотой, учась в МГУ, и даже должна была поехать БАМ строить. Но я вовремя поняла, что это не совсем то, что нужно, и перевелась в другой вуз (после года работы поступила на истфак в Ленинград). В Великий Новгород я попала по распределению. Надо заметить, что кафедра истории искусства в Ленинградском государственном университете, где я потом училась, выпускала всего 5-7 человек и распределение факультету давали в основном только в школы - учителем или в вуз – на преподавание. И поскольку в те годы не было интернета, все мы писали письма в разные учреждения культуры, музеи, училища и получали ответы подобного содержания: «Не нуждаемся в таких специалистах...», или «Если бы вы были членом партии, мы бы вас взяли...». И вот однажды мне пришло приглашение из города Балашов Саратовской области преподавать эстетику, но в это же время приехала выпускница нашего университета, которая на год раньше окончила вуз – Анна Николаевна Трифонова – и сказала, что её берут в отдел Новгородского музея заниматься древнерусским искусством при условии, что она привезёт того, кто станет заниматься современным. И я согласилась. Тогда я так рассудила: Новгород располагается рядом с Ленинградом, который мне казался просто домом родным. Затем последовал вызов на работу. Надо сказать, в Новгород в один год со мной приехали на работу ещё несколько специалистов с нашего факультета – археолог и этнограф.

Вот так я и начала заниматься тем, чем хотела, и что очень нравилось – современным искусством.

- Вы - тот человек, который может организовать изобразительный ряд, понятный зрителю. Ведь нельзя повесить картины абы как?

- Я, может, сейчас сделаю не очень хорошее признание, но когда я готовлю выставку, я мало думаю о зрителе, я больше думаю о художнике, которого показываю! Объясню на примере. Возьмём любого художника, даже самого известного новгородского – того же Дмитрия Журавлёва или Бориса Непомнящего... У них бывали персональные выставки, но не так часто, как им хотелось бы. И представьте: художники показывают свои работы среди других авторов. Одна-три-максимум пять работ... Зритель особо-то и не увидит его как художника. А вот когда ты делаешь персональную выставку, то ты думаешь о том, как его правильно показать, как показать то, с чем зритель ещё не знаком. Поэтому чётко могу сказать: я иду не от зрителя, а от материала.

- А готовить выставку легче, когда вы с автором знакомы лично?

- В этом плане разницы нет. Для меня важен визуальный ряд. В случае, когда я лично знаю автора, тут уже больше ответственности. К счастью, ещё ни разу художники не выговаривали и не обижались за то, что я выбрала не те работы или как-то неправильно их показала.

Нужно понимать, что делая ту или иную выставку, тем самым мы говорим новгородцам, что художник имеет право находиться в музее, априори признавая достойное качество его работ.

И моя задача это качество показать. Но если кто-то приходит и не видит этого, это уже беда зрителя. Я стараюсь максимально выгодно показать каждую картину. Хорошо, когда на выставку приходит человек более-мене чуткий, который хочет воспринимать искусство, ведь музей работает не для всех, а лишь для тех, кто хочет понять что-то в себе и окружающем мире через искусство. Конечно, делая выставку, я хочу рассказать о художнике как можно большему числу людей. Моя задача заключается в том, чтобы художник не остался вне зоны чувственного и интеллектуального восприятия, а это очень важно для искусства.

- А как вы определяете, кого «вешать» следующим?

- Для этого есть общемузейный план. Например, готовим выставки к юбилейным датам художников. А иногда бывает и без привязок к датам: например, художники делают что-то интересное. Мне очень хочется, если не в этом, то в следующем году показать замечательные работы Бориса Львовича Непомнящего к «Шинели» Гоголя. Если это удастся, то там, на мой взгляд, будут показаны шедевры искусства книжной графики! Ну или другой пример – уже состоявшаяся и ставшая неожиданной для многих выставка Ивана Михайловича Бердникова. Это художник-фарфорист, который работал и с камнем. Но в последние годы, после того, как производство фарфора умерло, начал заниматься резьбой по дереву, создавать рамы для зеркал. Отдельные работы выставлялись и ранее на разных площадках города, но именно в пространстве нашего музея, которое является очень выигрышным, выставка заиграла новыми красками. Это пространство очень удобное для художников. Вот именно у нас стало понятно, что работы Бердникова – это не просто сувениры, поделки, мастерство, а самое что ни на есть настоящее искусство. И в таких случаях художники уже благодарят музей за то, что зритель смог взглянуть на их работы по-другому. Или вот был другой случай с вологодским художником Владимиром Николаевичем Карбаковым (народный художник СССР, академик, проживший долгую жизнь - 92 года, причем писал картины он до самых последних своих дней). Увидев смонтированную у нас выставку, он попросил стул, сел и признался, что никогда раньше он себя так не видел...

- Получается, вы как огранщик для драгоценного камня, красоту которого нужно проявить, подчеркнуть...

- Заслуга в этом не только моя. Нужно просто правильно понять пространство. Ведь можно работать и в «щели», и в каком-то узком коридоре... И у наших залов есть своя особенность: туда плохую вещь не повесишь, это будет сразу бросаться в глаза. Зато хорошая вещь будет выглядеть ещё более выигрышно. Нужно аккуратно «идти по художнику», вместе с ним чувствовать... И, конечно, представлять все в целом.

Сейчас вспоминаю начало своей музейной жизни: осень 1978 года, к тому моменту я отработала в музее всего три месяца. Открывалось новое здание в нашем филиале в Боровичах. Уже был готов тематический план, сделаны монтажные листы. Всё было нарисовано, спланировано, но поскольку человек, который это планировал, ушел, работу передали мне. Однако когда мы с коллегой приехали на место, то поняли, что почти ничего по этому плану вешать нельзя, потому что там, где на плане ровная стена, на самом деле есть выключатели, система сигнализации или даже ниша какая-то – то есть всё не так, как в теории. При этом у нас оставалось всего два дня до открытия выставки с приездом высокого советского начальства... И тогда мы начали оперативно работать, сохраняя хронологическую последовательность, но при этом меняя что-то на своё усмотрение. Помню, как приехала наша заведующая Эллиса Алексеевна Гордиенко, которой я очень благодарна за доверие. Она поначалу была просто в ужасе от того, что всё сделано не по заранее подготовленному плану, но пройдя по выставке и увидев всё своими глазами, она перевесила всего одну работу и призналась, что мы сделали всё хорошо.

- Так состоялось ваше боевое крещение!

- Да, шаг, на который нужно было решиться. В тот момент я просто поняла, как должно быть: отследить сочетание цвета, формы, и при этом удержать хронологию.

- А как рождается выставка, какие шаги этому предшествуют?

- Я работаю, в основном, с современными художниками. У меня бывают свои и привозные выставки, поэтому работа начинается с отбора работ. Я езжу в мастерские, смотрю, слушаю мастеров, ведь у них тоже есть пожелания. Идёт диалог по выбору произведений. Иногда приходится разубеждать и объяснять, почему что-то не подойдёт, бывает, что и обижаются. Но ты поясняешь, почему работа «провалится». Ведь они видят своё полотно в мастерской, а я уже мысленно перемещаю его в пространство музея. И так я уже понимаю – будет «дыра» или картина будет хорошо «держать стену».

А когда привозят чужие упакованные выставки у нас идёт другой процесс, который я называю «тасканием картины по залу». При минимуме времени и информации о художнике ищу материал о нём, благо сейчас интернет под рукой есть. Распаковав работы, начинаю распределять их вдоль стен по тематическому или хронологическому принципу. Затем смотрю, как это со светом соединяется, иногда приглашаю того, кому доверяю. По себе знаю: лучше всего сделать выставку к вечеру и уйти, а утром вернуться к работе и уже завершить её, посмотрев на всё свежим взглядом и переставив то, что выбивается из общей линии. Однажды, готовя выставку, я случайно поставила одну работу, не учитывая ее датировки, ошиблась. Ходила и понимала, что что-то не так, но что именно – оставалось вопросом... Ведь художник меняется со временем стилистически, это наблюдается от картины к картине. Потом поняла и исправила это недоразумение.

- А какую из оформленных в последнее время выставок вы лично считаете самой лучшей?

- Пожалуй, это выставка «Послание странника. Шавкат•А». Это одна из самых больших удач. А также выставка итальянского художника «Пино Мантовани. Двусмысленность». За последние годы это лучшее, что нам удалось сделать и показать новгородскому зрителю из современного искусства. Причём лично я сама очень боялась выставки Мантовани из-за того, что там было много мифологических сюжетов с обнажённой натуры, сюжетов, непривычных для нашего зрителя. При этом, конечно же, не какая-то «клубничка», а именно искусство. Но когда стали расставлять картины, сомнения и страхи потихоньку исчезли, как-то все улеглось. Живопись Мантовани вела за собой. Немного волновалась, что скажет Энцо Форнаро – куратор выставки. И когда он абсолютно ничего не поменял, признавшись, что это лучшее, что он видел, было приятно. До нас выставка побывала в Архангельске, Ясной Поляне... А сам художник на выставке встал у одной из своих работ и, раскинув руки, произнёс, что пишет вот так, широко и свободно – и стало ясно, что он тоже доволен нашей работой, потому что мы смогли передать вот эту его широту.

Как новгородский зритель реагирует на подобные выставки?

- Я очень боялась реакции старшего поколения, несмотря на то, что сама к нему принадлежу. Но это моя профессия, я, наверное, чувствую по-другому. Наши постоянные посетители – люди 60+, и даже 70+. Но на открытии к моему большому удовольствию ко мне стали подходить зрители и благодарить за возникшее у них ощущение, будто они побывали в Италии с её роскошной монументальной живописью.

Бывают и другого рода отзывы и вопросы: «Для чего это нужно, зачем вы это вешаете... Лучше б тут был изображён Новгород». Это тоже мнение, но ведь нельзя ограничиваться только им, жизнь и без того коротка! Нельзя просидеть, уткнувшись в одну точку! Кстати, о Шавкате тоже были потрясающие отзывы, несмотря на то, что художник трудный, странный, зацикленный на своём Я и собственном прошлом. Но именно благодаря его зацикленности на творчестве, ты начинаешь входить во время его детства, нищеты, размышлений, обретения интеллектуального богатства – проходишь с ним весь его творческий и жизненный путь.

Мне, к сожалению, не удалось на ней побывать. Но я читала интересное высказывание художника, которое, насколько я понимаю, и легло в основу названия выставки «Послание странника»: «Когда я пишу картины, я думаю о том, чтобы они были посланиями, мир должен услышать их, как молитву».

- Именно так!

На выставке Шавката мы впервые попробовали стать соавторами художника: придумали заполнить витрины предметами, реальными вещами, которые дублировали некоторые кусочки из его картин. Это были лампы, ботинки, даже песок, камешки привозили, лестницу и фонарь соорудили. Я была в его мастерской, она напоминает роскошные джунгли, заполненные растениями, поэтому в одной из витрин на выставке был цветок и клетка с птицей. Они тоже ассоциировались с его миром, таким необычным… Художник принял нашу работу – мы не переступили черту, не переиграли его, а лишь создали близкую автору атмосферу.

Как меняется зритель со временем?

- Я знаю реакцию постоянного, не текущего зрителя.

А чтобы попасть в категорию постоянного зрителя, как часто нужно посещать выставки? Да и вообще, человеку, считающему себя культурным, – бывать в музее?

- В цифрах не скажу точно. Но считаю, что когда открывается выставка – на неё нужно прийти посмотреть. А дальше – у каждого свои потребности. И в каждом возрасте они разные. Я вижу это, в частности, по своим студентам, поскольку давно преподаю в университете. Вырастая и обрастая детьми, мои бывшие студенты обретают музей заново.

Что смотреть? Наш музей древнерусский и на это мы нацелены. Конечно, не все воспринимают иконы, что совершенно естественно. Икону как красоту и особый эстетический мир с особой философией очень не многие воспринимают. Тут надо быть честным. Иногда приходят в музей и начинают креститься – ну пусть, он или она воспринимает объект как намоленную реликвию. А кто-то бежит мимо, ставя у себя в голове галочку «Я здесь был».

Порой даже студенты, которые учатся на художественных специальностях, где я преподаю историю искусства, приходят и не всегда понимают, а что здесь смотреть – ведь всё одинаковое.

- Что бы вы посоветовали в таком случае неподготовленному зрителю? Ведь, к примеру, на спектакль мы идём, прочитав предварительно книгу. Как быть тут?

- Для ознакомления можно и как турист за границей – пробежать быстро и всё, чтобы было общее представление. Первое посещение музея может быть именно таким. А дальше, если человек хочет понять, в каком городе он живёт, чем можно поделиться, может брать и спокойно посмотреть что-то конкретное, например, иконы. Для этого можно взять аудиогид, экскурсию или прийти с кем-то и просто задать себе вопрос: почему это ценно? Тогда начинается настоящий процесс вхождения в музей и культурное пространство.

Татьяна Владимировна, ясно, спасибо! А расскажите историю, связанную с возвращением икон-таблеток из Америки в Новгород. Насколько мне известно, к этому приложили руку и вы!

Да нет, в данном случае я просто свидетель. Это давняя история, конец 1980-х годов. Тогда музей, как и вся Россия, готовился к празднованию 1000-летия крещения Руси, и здесь должен был состояться съезд ВООПИиКа (Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры), ждали, что приедет Раиса Максимовна Горбачёва, которая тогда возглавляла Советский фонд культуры. А за год до этих событий в Новгород приезжала очень богатая высокопоставленная дама – госпожа Рокфеллер. Её тогда водила по иконам один из наших лучших специалистов-древнеруссников – Елена Владимировна Игнашина. И гостья, увидев таблетки, которые были представлены в экспозиции, сказала, что у неё тоже есть такая, купленная на аукционе. А когда показала фото, Лена объяснила, что это не вся таблетка, что есть вторая половинка, принесла и нашла ее изображение в альбоме. Тогда госпожа Рокфеллер за год купила вторую половину и передала всё вместе в Советский фонд культуры для нашего музея. И вот на торжествах, тогда я была заместителем директора по науке, нам с директором вручили по иконке: первоначальная таблетка была разделена на две части и перенесена на дерево. К этому моменту у нас были смонтированы витрины с сигнализацией и под камеры мы получили такую ценность. Причём мы сами-то ничего не просили! Просто в нужное время в нужном месте оказался правильный человек.

Вообще комплектование предметов в музее - вещь удивительная!

Давайте перейдём к этому вопросу, уверена, что читателям это тоже не безынтересно!

О, да! Расскажу, с чего всё начиналось. Придя в музей, мы – тогда молодёжь – оказались в очень хорошем коллективе, который смотрел на нас хоть и настороженно, но с надеждой. Мне коллеги передали важные и полезные контакты с коллекционерами Москвы, Петербурга. Вот тут сыграл важную роль в становлении моей карьеры очень забавный нюанс: в 27 я была очень худенькой и выглядела младше своих лет, но голос у меня всегда был довольно низкий. И когда я разговаривала по телефону, у людей возникало ощущение, что разговор они ведут с очень зрелой опытной женщиной, а когда я приезжала – у них на лицах читался шок, но шок приятный и игравший мне на пользу. После этого передо мной легко открывались двери запасников и появлялись дополнительные вещи... Оказалось, что я была приспособлена к этому направлению работы очень хорошо. А когда занялась экспозициями, оказалось, что и это вроде бы, получается. Наверное, потому, что было интересно и ново.

По приобретениям ещё поясню, почему делать их в принципе было не просто: наш музей относится к системе заповедников. В Министерстве РСФСР были отделы и департаменты, которые занимались различными музеями: краеведческими, музеями-заповедниками, художественными. И вот, чтобы купить что-то художественное, нужно было доказать департаменту, к которому ты не принадлежишь, что тебе это нужно. Тогда Музей мог покупать до 500 рублей (при зарплате в 140), не спрашивая разрешения на приобретение у Минкультуры. Всё, что выше 500 рублей, а произведения тех же Серебряковой, Головина – с чем мы сталкивались, стоили гораздо дороже. И вот доказать было невероятно сложно, для этого нужны были личные контакты, объяснения. Даже слезу пустить! Одним словом сделать всё возможное, чтобы твоей идеей прониклись.

И что же досталось труднее всего?

Я помню лучше то, что не досталось, то, что не удалось... У меня была идея приобрести работу Дмитрия Жилинского, совершенно блистательного художника, открывшего широчайшее пространство в понимании живописи. Он был связан с суровым стилем, послесталинской эпохой переосмысления ценностей, а затем ушёл в другую сторону: эталоном для него стало искусство Италии XV века с красивыми пропорциями, прозрачностью и символизмом образов. Я была у него в Москве, в мастерской, выбрала одну работу – этюд – для музея, он согласился на мизерную условную сумму в 900 рублей (а вообще это стоило в те времена 2500-3000). Но, к сожалению, переписка и поездки в Министерство продолжались год, и в итоге так и не увенчались успехом... Был и второй случай: совершенно роскошная декоративная композиция Александра Головина, по пропорциям напоминающая парадное зеркало… Она тоже к нам так и не попала...

Зато у нас есть работа Зинаиды Серебряковой, маленький Левитан, Туржанский и Петровичев, очень много графики 20-х – 50-х годов – её очень сама люблю, и среди них – работы величайшего графика Владимира Фаворского, и много чего ещё интересного и даже уникального.

Одним словом, работа по комплектованию очень непростая. Нам нужно всегда иметь план. Но ведь нельзя же просто написать: хочу иметь Рафаэля или Брюллова, когда в реальности этого не будет. Просто как специалист ты понимаешь, где у музея есть лакуны. А бывает иногда и так, что ты просто чего-то не знаешь. Ведь, живя в небольшом городе, ты можешь упустить что-то из мира современного искусства. Поэтому планы по комплектованию может быть в теории и хороши, но на практике бывает по-другому: ты едешь, смотришь, разговариваешь и в итоге получаешь, что хочешь, или, что тоже бывает, не получаешь. Это важная часть моей работы, которой я горжусь. Пусть пока и не всё приобретенное находится в экспозиции. Я знаю людей, которые жизнь положили на комплектование и, по сути, создали музеи, но они находились в системе художественных музеев, а потому им было в этом плане проще.

А какие возможности у музея сейчас по комплектованию?

- Практически никаких – только дарение. Это началось ещё в постсоветское время. А в советское ведь было не так плохо, как сейчас описывают. Были, например, централизованные закупки через управление культуры и Художественный фонд, который давал художникам заказы и платил деньги. А потом уже и через Минкультуры благодаря личным связям, пусть иногда и по остаточному принципу, но тебе что-то доставалось. А иногда и не по остаточному: я, например, в своё время очень просила работу Пантелеева и нам её оставили, хотя этого художника с удовольствием заполучил бы даже Русский музей.

А затем наступили непростые времена, когда музеи стали тратить собственные средства, у нас – это целевые закупки, как правило – иконы, монеты (древнерусская тематика), что, безусловно, справедливо, ведь это базовая часть нашего музея. Поэтому нам обычно в декабре звонил директор и говорил, что осталось немного денег, может, купим что-то у художников.

Но есть вещи, которые приобретались музеем за очень большие деньги на аукционах в Москве. Например, «Портрет военного» кисти И. Рамбауэра.

А вторая такая вещь – скульптурная композиция Паоло Трубецкого «С.Ю. Витте с собакой» – и вовсе приобреталась, когда брали Белый дом! В целом, закупками и приобретением у нас занимаются многие. И очень успешно. Я – современным искусством, поскольку мне это ближе и понятнее.

А курьёзы случались?

- А как же! Сейчас в экспозиции музея есть небольшая иконка «Чудо о Флоре и Лавре». Она действительно появилась почти чудом у нас. Однажды в музей пришла женщина, которая продала дом своей бабушки в Броннице, и у неё остались иконы, которые она попросила посмотреть. Приехали мы к ней, но поняли сразу, что эти иконы на металле ценности художественной не представляют, но посоветовали не выбрасывать, а отдать в храм. И, уже уходя, обратили внимание на старый утюг с углями, стоявший на странной доске. Эту «доску» мы забрали, реставраторы ее очистили, и оказалось, что это икона начала 16 века! Там потёрты лики, но общее впечатление – замечательное! В итоге женщина получила за эту икону больше, чем выручила за проданный старенький домик (750 против 500 рублей!). Я горжусь этим приобретением. Сегодня такую икону мы вряд ли бы смогли купить, а тогда была умеренная, но вполне достойная цена.

В чём вы задействованы сейчас?

К Году театра музей совместно с театром «Малый» подготовил инсталляции по спектаклям Шекспира. Моя задача заключалась в том, чтобы ввести зрителя в пространство Шекспировского театра, показать предметный мир – там есть серебро XVII века из наших фондов, книги той эпохи. Завершится она 27 марта в Международный день театра. Впереди из ближайшего – маленькая камерная выставка, посвящённая творчеству Василия Макаровича Чехонадского. Это не просто художник, а реставратор, который создавал реставрационные мастерские новгородского музея по темперной и масляной живописи! Это был человек с очень бурным темпераментом, но при этом нежнейшей живописью. Также новгородцев ожидает выставка фарфора Бердникова. В конце года будет ещё одна театральная выставка Ларисы Петровны Новиковой – замечательного художника нашего театра драмы. У нас сохранилась огромная коллекция её эскизов театральных декораций, костюмов.

27 марта откроется выставка, привезенная из Италии куратором Энцо Форнаро «Франческо Караччо «Безмолвие танца». Она о красоте балета и танца вообще. Что мне нравится в проектах Энцо, так это то, что у итальянцев всегда есть и чётко отслеживается связь с прошлым, они не выбрасывают с корабля современности Леонардо да Винчи, а просто развиваются дальше.

- Это сейчас прозвучало почти как упрёк современным российским авторам...

- Отнюдь! У меня просто есть чётко сформировавшееся мнение и понимание: существуют два вида искусства – столичное и провинциальное. У меня вся надежда на искусство провинции... Здесь ещё сохраняется душа и не разорвана связь времён. Это нечто живое, пусть консервативное, но именно это и хорошо. Даже Новгород, не стань он провинцией, не оставил бы от себя такое великое наследие.

- Что вы имеете в виду?

- Смотрите: когда Новгород в XVII веке стал второстепенным городом, денег стало мало – ничего не переделывают, не переписывают (я имею в виду храмы). Храмы стояли закрытые с иконами. И когда в XIX веке началось увлечение стариной, древний Новгород был открыт заново. И если б не война... Я убеждена, что Новгород – это наша русская Флоренция, во всяком случае, был им до войны по количеству домонгольской живописи. И вот сейчас у нас есть художники, которые продолжают писать березки, людей, воздух, которым дышат... Небогатая жизнь провинции сохраняет человеческие какие-то вещи. Некоторые, конечно, уезжают, пытаясь попасть в столичную обойму, но в целом провинциальная замедленность способствует сохранению чего-то очень важного. Ведь недаром сейчас очень высоко ценится живопись русских художников, которых мало кто знал в конце XIX – начале XX века. Знали Репина, Сурикова, но ведь были тысячи авторов, которые профессионально работали в том же ключе, но не были раскручены. А сейчас они становятся популярными, потому что они живые, и передают жизнь того времени ничуть не хуже, чем признанные мастера «первой строки». И к нам попадают сейчас такие работы!

- Это здорово! Татьяна Владимировна, немного хотелось бы и вашу преподавательскую деятельность затронуть. Где вы учите студентов?

- А где я только не преподавала: начиналось всё в Политехе в конце 80-ых, там ввели курс «История мировой художественной культуры». Я до сих пор помню, как в поточной аудитории сидят человек двести «технарей», которым этот курс на голубом глазу не нужен, а ты должен до них хоть что-то донести. И я просто разговаривала с ребятами об искусстве. И, что приятно, они до сих пор меня узнают, когда встречают на улице.

И среди сотрудников музея есть те, кому я когда-то что-то читала. Не скажу, что дала им больше, чем другие преподаватели, но я принимала участие в их формировании как профессионалов. Это счастье и повод для гордости! Это люди, которые научились любить, видеть и понимать красоту. В музее ведь очень важна преемственность.

Так как же научиться видеть и понимать красоту, как вы выразились?

- Если человек себя любит, ценит и хочет растить в себе что-то человеческое, не быть осколком, ему в музей нужно ходить часто. Себя нужно обновлять!

Даже просто ходя по кремлю или Торговой стороне, надо гулять по-особенному: те же храмы нужно воспринимать не просто как объекты архитектуры, а как красоту. Беда современных городов – стены, движущиеся автомобили и отсутствие того, за что мог бы зацепиться взгляд. У нас же есть на чём остановиться глазу: закругляющиеся линии, выступающие фрагменты, кладка особая и живая история – душа, культура того времени. Но не все новгородцы ее видят. Чтобы быть самодостаточным и интересным даже в кругу своей семьи нужно ставить перед собой вопросы и искать на них ответы, а вдохновением для этого может быть музей. Музей необходим для того, чтобы человек оставался живым в современной жизни. Ведь можно вкусно есть и дорого жить, но ничего из себя не представлять...

При этом мы сейчас не говорим о том, чтобы человек начал разбираться в искусстве. В нём хорошо разбираются единицы, да и не это главное. Главное – это смотреть, иногда вопреки, даже когда не нравится и пытаться понять, почему мне это не нравится, почему отталкивает. Сделать «козью морду» и сказать, «не моё» – проще всего. Но надо понять – для чего это сделал человек. Ведь многое делается людьми не ради денег и славы, а потому что так чувствуют. И эта попытка понять работает не только с изобразительным искусством, но и с книгой, кино и театром. Если хочешь понять искусство – приходи смотреть одну картину или одного автора.

Восприятие искусства – это не только чувственное и эмоциональное состояние, но и подключение интеллекта, его развитие.

Татьяна Владимировна, мы будем очень стараться! Напоследок не могу не задать вам вопрос об Италии. Поскольку чувствуется, что эта тема вам особенно мила.

- Это действительно так! Мне посчастливилось несколько раз побывать в Италии. Это Рим, Флоренция. В прошлом году была еще и Падуя. Это огромный и прекрасный мир. В нем чувствуешь себя как-то особенно хорошо. Всегда что-то открываешь новое, узнаешь то, что видел в иллюстрациях, о чем читал. И снова и снова понимаешь: «лучше один раз увидеть…». Недавно услышала фразу, кажется, Ю. Темирканова: «У человека две родины. Одна – где он родился. Вторая – Италия». Я полностью с ним согласна. Очень хочется просто пожить там полгода, но пока это невозможно... Но помечтать-то можно.

Мечты имеют свойство сбываться. Пускай и эта в скором времени исполнится! Благодарим вас за беседу и очень практичные советы!

Фото автора и из архива музея