Саломея. Революции мать её

Пока в Великом Новгороде начало театрального сезона лишь ожидается, мы возобновляем нашу колонку с рецензиями. Предлагаем обратить внимание на одну из последних премьер Королевского Национального театра (Лондон) «Саломея», пересказывающую всем известную трагическую историю иначе.

Я захлопнул – с презрительной усмешкой, разумеется – книгу и поставил обратно на полку. Вслед за «Урсулой» Серены Валентино на меня ощерился бесконечный ряд «других историй» сказочных девушек, преимущественно мульт-диснеевского разлива, которые становились морскими ведьмами, злыми колдуньями и прочими чудовищами, потому что по молодости их бросил парень. Другое направление жанра представляет принцесс сильными и независимыми спасительницами мира. Причем тут Саломея? Внезапно модненькая бульварная ревизия сказочных и мифологических сюжетов выплеснулась в спектакле «Salomé» Яэль Фарбер на сцене Olivier Theatre. Слоган постановки гласит: «The story has been told before, but never like this». Под претензией рассказать историю так, как никогда ранее, скрывается тот самый ставший уже банальным «твист» – пикантная злодейка Саломея, известная большинству по пьесе Оскара Уайльда, оказывается на самом деле спасительницей своего народа. Да-да, рифма с Юдифью напрашивается сама собой. И это не единственные явные и тайные реминисценции.

kV2lbMApOUs

Что заставляет строгих критиков благосклонно кивать, а зрителей чувствовать себя неуютно, но в то же время в тренде? Правильно, чтобы на сцене (экране, холсте) было побольше отзвуков новостей. Особенно политических. Особенно из зоны военных конфликтов. А потому, конечно же, библейская история a priori не может восприниматься как метафорическая, подчёркнуто условная, оболочка для исследования высоких и низких страстей человека, как то было в классицизме. Арабские лица и сотрясающий пространство сцены идиш отсылают прямиком в современные Сирию, Пакистан, Израиль. И кажется уже таким естественным, что посреди сдержанного, но в то же время достаточно детализированного в библейско-историческом духе костюмного дефиле Сьюзан Хилферти возникают автоматы у стражников. Да и язык пьесы Яэль Фарбер, созданной при помощи драматурга Дрю Лихтенберга, тоже не стесняется прямой модернизации. «Какая у него программа?» (надо думать, политическая) – посылает узнать у проповедующего Иоканаана (Рамхи Чоукайр) Понтий Пилат (Ллойд Хатчинсон). Впрочем, иногда кажется, что авторы застряли в туманно-мистическом символизме прошлого века – философичные клише, вроде «Я начало и конец, я гражданин и изгнанник», произносимые со значительным глубокомыслием, похожи на прах времени и… навевают скуку.

Не спасает ситуацию и драматичный ход с ретроспективой. Вначале зрители знакомятся с белокурой пожилой женщиной, узницей под главным храмом города. Ирландка Олуэн Фуэр играет Безымянную рассказчицу – ведь имя ей дал гораздо позже историк Иосиф Флавий. И так называемая Саломея – молодая ипостась героини в исполнении Изабеллы Нефар – практически всё действие безмолвной пластикой вторит повествованию. Так непохожие внешне, находящиеся в абсолютно разных театральных системах, обе исполнительницы перетаскивают зрительское внимание, но в то же время удивительным образом гармонично дополняют друг друга. Строгая, полная отмершей боли Безымянная Фуэр и с искажённым в муках лицом, влажными глазами и сведённым судорогой телом Саломея Нефар.

txM7ZW8QO50

Саломея, племянница и наложница Ирода, живет в состоянии постоянного отвращения. Пол Чахиди создает хорошо знакомый по многочисленным историко-художественным фильмам образ полноватого, потноватого и чрезвычайно омерзительного в своем любострасти властелина и насильника. Режиссер не постеснялась вставить сцену обольщения, по нынешним эстетическим меркам не шокирующую своим откровением, но по силе достоверности электрического напряжения вызывающую чувство отвращения. Ирод перечисляет прелести Саломеи в эвфемизмах «под библейскую старину», ощупывая её тело. Девушка недвусмысленно морщится, корчится и глубоко страдает. Эротическая сцена тоже наличествует, исполненная столь же метафорически, сколько и пафосно: Ирод набрасывает Саломее на лицо шарф, пристраивается сзади и с оттягом изображает коитус. Сквозь полупрозрачный шарф мы видим кричащее лицо девушки.

Что любопытно, мужские разборки Яэль Фарбер трактует в истинно библейской манере. Когда стражник пытается накормить и напоить заключенного в темнице Иоканаана, они оба валяются в воде весьма натуралистично, с криками, побоями, слюной. Но мы видим лишь героическую борьбу пророка, успевающего выкрикивать лозунги в перерывах хореографически великолепно поставленной схватки. То есть, собственно насилие режиссер воспринимает только в отношении сексуального преступления мужчины над женщиной.

Но это далеко не всё на пути к тому, чтобы увидеть историю Саломеи «никогда ранее как сейчас». Известно, что Понтий Пилат повелел сохранить Крестителю жизнь, дабы его смерть не стала поводом для восстания иудеев. Услышав это, Саломея решается на тот самый поступок, известный нам по преданию и пьесе Уайльда. Она ублажает танцем сладострастие Ирода и всё-таки получает голову Иоканаана. За что и получает в спектакле имя матери революции, катализатора всех дальнейших хорошо известных исторических и легендарных событий. Проще говоря, Фарбер превращает Саломею чуть ли не в первую христианскую мученицу. Одну из тех, которые хитростью совершали подвиги веры. И, хотя режиссер из уважения к интернациональной команде спектакля, максимально уходит от вопросов религии, делая поступок девушки более политическим актом, мотивы первых веков христианства возникают сами собой. И это не только, собственно, сам акт крещения Саломеи пророком – полностью обнаженной, но целомудренно спрятанной искусным светом Тима Луткина. И даже не длинная лестница, по которой героиня спускается в подземелье, восходит ввысь на фоне белесого лучезарного прожектора. Если присмотреться, сама сцена театра представляет собой арену, что подчеркивается круговыми софитами. Чем не римский цирк в пору истязаний праведных христиан?

mCqJeSxci6E

И в этом цирке происходят различные чудеса. Настоящим песком «отмывает» Саломея тело после Ирода, ибо пустыня вокруг. И песок сыплется сверху, покрывая кожу и волосы. Но льётся и вода жемчужной моросью – и не ясно, какая же из двух материй больше похожа на седину. Не удержалась Фарбер и от танца семи покрывал – красивейшим образом падают огромные, роковые тяжелые полотна в сцене пира, а группа за столом застывает как на живописном холсте. Наконец, почти весь спектакль непрерывно сопровождает живое пение Ясмин Леви и Любаны аль Куинтар. Их роль очень похожа на роли в постановках Cirque du Soleil – не только безупречный волшебный вокал, создающий атмосферу, но и иногда помощь в качестве слуг просцениума – поднести реквизит, помочь облачиться героям. Да, техническая отточенность и расчётливость не спасают от понимания: всё это уже давно стало театральными штампами, зарекомендовавшими себя в зрелищной коммерческой культуре.

Несмотря на желчный и ироничный тон, каким я позволил себе прокомментировать некоторые моменты постановки, надо отдать должное – у Яэль Фарбер получилось создать настоящую современную трагедию. Это не просто новая пьеса, играющаяся в традициях лоснящегося постмодернизма цитатами из Песни Песней и Евангелия. Постановка, объединяющая татуировки хной и уже упоминавшиеся автоматы. Это до конца выдержанное настроение, брошенный вызов судьбе, жертва во имя глобальной политической и национальной идеи, противостояние повседневному бытовому злу.

Но только жаль, что спектакль не породил настоящих характеров. Скульптурная пластика, изумительная речевая симфония, хореографически и музыкально выверенные мизансцены. Но нет живых людей, которые бы переиграли претенциозный текст. На удивление, наиболее тонкими и обаятельными получились иудейские первосвященники. Мудрый, не чуждый эмоциональных всплесков пожилой Анна в исполнении Раада Рави на одной чаше. И полный брызжущего огня, молодой Кайафа на другой. Филипп Ардити один передает все страхи и надежды целого народа, оккупированного римлянами. Он не может изменить ничего, но не может и смириться, разрывая зрительское сердце от сочувствия к красивому и пылкому герою.

Не хочется называть трагедию «Саломея» Яэль Фарбер вырождением жанра – на современной сцене он практически умер ещё более полувека назад. Может, это возрождение? И революция Саломеи – это скромный намек на революцию «Саломеи»…

FkHGoa1Lf6E

Фото Иохана Перссона с сайта www.nationaltheatre.org.uk